24 февраля 2022 года — в день, когда Россия начала свое полномасштабное вторжение, — Дмитро был в деревне у бабушки в Запорожской обрасти. Он приехал с матерью, отцом и маленькой сестрой помочь по хозяйству — бабушка сама не справлялась, и семья часто ее навещала. В то утро в село вошли российские войска. И за несколько недель российские солдаты, блокпосты и заграждения полностью отрезали его от остального мира. Поскольку никто больше не мог ни въехать, ни выехать, продукты в единственном сельском магазине быстро закончились. Дмитро (тогда ему было 14) и его семье повезло: бабушка держала нескольких коров, коз и кур, так что голод им не грозил.
Украина: контролируемые Россией школы нарушают права детей
На оккупированных территориях принимаются систематические меры для уничтожения украинской идентичности
Как рассказывает Дмитро, российские солдаты были повсюду — ходили, часто пьяные, приставали и ко взрослым, и к детям. Днем военные останавливали людей на улицах. Ночью вламывались в дома — допрашивали жителей, выпытывая, не настроены ли те против «специальной военной операции», и переворачивали все вверх дном в поисках доказательств сотрудничества с украинскими властями.
Российские солдаты приходили с обысками в дом бабушки Дмитро не меньше двух-трех раз в месяц, заставляя его родителей рассказывать о своих политических взглядах, о связях на территориях, контролируемых украинскими властями, о друзьях и близких, служивших в украинских силовых структурах. Они особенно жестко обращались с отцом Дмитро — по его просроченному украинскому паспорту было понятно, что он когда-то жил во Львовской области, якобы известной агрессивными антироссийскими настроениями. Как-то солдаты вывели его из дома — и он вернулся сильно избитым.
Чем дальше, тем чаще солдаты стали требовать объяснений, почему родители Дмитро не получают российские паспорта, а их дети не ходят в «русскую» школу под оккупацией.
Дмитро учился в украинской школе дистанционно. Но это была тайна. Домашние задания ему присылали на телефон матери, который прятали в бабушкином кресло-туалете. Выполнив их от руки, он отправлял фотографии украинским учителям и уничтожал бумажные листы с выполненными заданиями. Одна мысль о том, что солдаты могут их найти, приводила семью в ужас.
Хотя родители Дмитро не хотели получать российское гражданство и отправлять детей в «русскую» школу, не выдержав постоянного давления, они все же подали документы на получение гражданства в середине 2024 года. После того, как солдаты и оккупационная администрация прямо заявили, что отправят Дмитро и Галю в российский интернат, если они не пойдут в школу в сентябре, стало понятно, что оккупационной системы образования избежать не удастся.
Дмитро пошел в девятый класс, Галя — в первый. Большинство местных учителей давно уволились вместе с администрацией школы, и на место директора оккупационные власти взяли женщину, которая раньше работала маникюршей. Почти все учителя производили впечатление профессионально непригодных. Но хуже всего была вездесущая пропаганда. Основная цель обучения, судя по всему, состояла в том, чтобы избавиться от всего украинского. Школьникам преподавали русский язык и литературу — но не украинский язык и литературу. Их заставляли учить наизусть и декламировать русские патриотические стихотворения.
А еще в школе были «Разговоры о важном» — уроки, на которых учителя пели дифирамбы российской «специальной военной операции», показывали фильмы, прославляющие войну против Украины и оккупацию, и рассказывали о «героических российских солдатах», которые «освободили» Мариуполь и другие украинские города. Иногда на такие уроки приходили российские солдаты; обещая «освобождение» Россией всей Украины. Они призывали детей быть настоящими российскими патриотами, «всегда готовыми защитить свою Родину». У Дмитро такой урок был раз в неделю, но у Гали — три раза: видимо, оккупанты рассчитывали на бóльшую уязвимость к пропаганде маленьких детей. В ее классе заставляли декламировать патриотические стихи на камеру и писать письма и рисовать картинки для отправки российским солдатам с благодарностями за «спасение» детей и их семей. А у Дмитро еще были уроки начальной военной подготовки — то есть подготовка к военной службе в российской армии; этот урок назывался «Основы безопасности и защиты Родины».
В школе проводились российские патриотические мероприятия: школьники должны были маршировать с российскими флагами и распевать песни о великой России и славной российской армии. Вся школа была увешана плакатами с российскими солдатами, фотографиями Красной площади с подписями о «России — нашей Родине» и портретами российского президента Путина. Когда две российские молодежные организации, «Движение Первых» и «Юг молодой», проводили в школе свои мероприятия, школьников заставляли участвовать, вступать в организации и носить футболки с их символикой.
Прогуливать было нельзя. Учителя и организаторы мероприятий следили за посещаемостью с религиозным рвением. Если ученик, ссылаясь на болезнь, пропускал несколько дней, представители оккупационных властей и полицейские приходили домой и требовали предъявить медицинскую справку.
Школу охраняли российские солдаты, которые регулярно изучали содержимое сумок учеников и проверяли их телефоны. Иногда самые отчаянные проносили в школу украинские книги, спрятав их в российских учебниках, — это был единственный вид протеста, который мог себе позволить школьник, хотя и он был весьма рискованным. Говорить по-украински запрещалось, даже на переменах. Один раз две одноклассницы Дмитро, опоздав на урок, пробормотали извинения на украинском. Учительница велела им выйти из класса, закрыть за собой дверь и войти заново, извинившись по-русски.
Ближе к окончанию 2024–2025 учебного года сотрудники школы и оккупационная администрация стали давить на Дмитро и его родителей, чтобы он встал на военный учет. Ему исполнилось 16 — возраст, когда мальчики должны это делать в соответствии с российским законодательством. Полицейские стали приходить к ним еще чаще, а Дмитро и его семья испытывали все бóльшую тревогу. Им было известно, что по достижении 18 лет — призывного возраста — выехать с оккупированных территорий для него станет невозможно. Весной 2025 года, вся семья нашла способ перебралась на территорию, контролируемую Украиной. Это было долго, сложно и опасно – но у них получилось.
Перед тем, как попрощаться, я сказала Дмитро: «Удачи тебе — и я очень надеюсь, что теперь ты уже учишься в местной украинской школе».
Дмитро застенчиво опустил глаза…
— Ну, вообще-то, я все так же учусь онлайн.
— Почему? — спросила я. — Неужели не соскучился по нормальной школе?
— Мне неловко идти в настоящую школу, потому что украинский у меня не достаточно хороший — [что если] это не понравится местным парням? У меня при оккупантах несколько лет не было возможности говорить на украинском. Отвык.
Дмитро и Галя больше не под оккупацией, но от воздействия, которое оказала на них навязанная система образования, избавиться нелегко. Годы запугивания, насильственной русификации, пропаганды и военного давления продолжают влиять на то, как они видят школу, воспринимают язык и свое место среди других украинцев. Чтобы обеспечить соблюдение их права на образование так, как это предусмотрено стандартами в сфере прав человека, нужно не просто посадить их за парты. Им также нужна учебная, языковая и психологическая поддержка, чтобы почувствовать себя в школе в безопасности, развиваться и жить полноценной жизнью.
