III . Произвольные аресты, недозволенное обращение и пытки

Первый период после июньских событий

По официальным данным, на 10 декабря 2010 г. по подозрению в совершении преступлений 10 – 14 июня было задержано 306 человек, 271 из них были заключены под стражу.[37] Еще некоторое число лиц было допрошено правоохранительными органами или задержано без официального оформления.

Хьюман Райтс Вотч собраны заслуживающие доверия факты, свидетельствующие о том, что при проведении расследований июньских событий правоохранительные органы Кыргызстана допускали массовые и серьезные нарушения прав подозреваемых, такие как произвольное задержание и содержание под стражей, вымогательство, отказ в процессуальных правах, пытки и недозволенное обращение.[38] Имеются веские указания на то, что по меньшей мере один человек умер от пыток.[39] Такая ситуация свидетельствует о серьезных нарушениях как обязательств по Международному пакту о гражданских и политических правах и Конвенции против пыток, так и уголовного закона Кыргызстана.

Хьюман Райтс Вотч располагает правдоподобной информацией о 65 эпизодах пыток и недозволенного обращения. Во многих таких случаях свидетельства пострадавших подтверждаются обширным массивом фактов. Ниже рассматриваются устойчивые практики пыток и недозволенного обращения в контексте уголовных дел, связанных с июньскими событиями, а также непринятие властями мер по расследованию таких фактов и привлечению виновных к ответственности. Некоторые отдельные ситуации более подробно приводятся в приложении.

По словам адвокатов и бывших задержанных, во многих случаях пытки и недозволенное обращение преследовали, как представляется, цель принудить к признанию в совершении конкретного преступления: следователи и милицейские оперативники требовали от задержанных сознаться в совершении определенного преступления, в том числе убийства того или иного человека.[40]

Характерным примером может служить расследование убийства 13 июня охранника ошской хлопковой фабрики «Лиматекс». В связи с этим делом целый ряд лиц доставляли в Кара-Суйский РОВД, где жестоко избивали. Один из бывших задержанных рассказывал Хьюман Райтс Вотч:

Хотели, чтобы я в убийстве сознался. Я отказался, тогда стали требовать, чтобы я сказал, что знаю, кто убил. Связали мне ноги веревкой, подвесили вниз головой и стали по голове и по туловищу бить. Потом еще палкой резиновой по пяткам. Где-то с час это продолжалось. Из нашей махалли еще троих привезли: я слышал, как один кричал, когда его били, и двух других видел, оба побитых сильно.[41]

Адвокаты и пострадавшие предоставили нам сведения о семи лицах, которые были задержаны и подверглись недозволенному обращению в связи с расследованием убийства охранника «Лиматекса» в Оше. Два человека в итоге были осуждены на 20 и 25 лет лишения свободы. По утверждению адвоката одного из осужденных, следователь не давал ей встречаться с подзащитным, а родственники убитого – угрожали.[42]

Во многих документированных нами эпизодах бывшие задержанные отмечали заметные националистические настроения среди сотрудников силовых структур, характерным вопросом у которых было: «Сколько киргизов ты убил?» Фарух Гапиров, история которого приводится ниже, рассказывал, что его появление в милиции вызвало оживление среди сотрудников: «Ага, узбеков привезли!»[43]

Наиболее жестокие пытки и недозволенное обращение обычно имели место в первые часы или дни после задержания, когда к человеку еще не допускали родственников и адвоката. Как правило, практиковались продолжительные жестокие побои резиновой дубинкой, прикладом, кулаками и ногами. Пострадавшие также рассказывали нам, что их душили противогазом, пластиковым пакетом или ремнем, прижигали сигаретой или подвергали электрошоку.

Целому ряду таких пыток был подвергнут Фарух Гапиров. 16 июня 2010 г. его задержали на блокпосту, когда сотрудники милиции нашли боеприпасы в машине, в которой он ехал. В УВД г. Ош его сразу избили, после чего пытали в течение пяти часов. Он рассказывает Хьюман Райтс Вотч:

Несколько милиционеров зашли в кабинет, где нас держали, и стали бить, ничего не спрашивая. Поставили нас с руками за голову и били: шлемами своими, дубинками, оружием. Потом руки наручниками за спиной сковали и стали вверх тянуть – больно, а по ногам – дубинками. Сначала нас часа два всех вместе били, потом разделили.

Потом положили меня на пол спиной к стене. Один мне на ноги встал, а другой стал дубинкой по пяткам бить. Потом заставили раздеться догола. Привязали за член веревку и стали тянуть, а в это время по нему – дубинкой. Я потом еще четыре – пять дней мочиться не мог.

Еще электрошок делали. Сначала поставили меня на ноги, прицепили провода, ну, к этому месту. А когда ток дали, я – назад. Тогда положили на пол и опять - током. Еще нас били пластиковыми бутылками с песком, руки заставляли на стол класть и по ним били. Я после этого даже ручку не мог держать, так что им пришлось мне помогать расписываться.[44]

Другой узбек, задержанный 28 июня, смог передать записку семье, в которой рассказал, как его в милиции душили противогазом:

Привезли меня в отделение. Там человек 10 – 11 милиционеров и омоновцев бить начали. Спрашивали, был ли я у сузакской Санпы.[45] Короче, три дня били: утром и вечером… Говорили, что они мне и прокурор, и адвокат и судья. Три дня противогазом душили.[46]

Подавляющее большинство пострадавших от пыток составляли молодые узбеки, хотя нами также документированы случаи задержания и недозволенного обращения в отношении пожилых родителей и других родственников подозреваемых, а также женщин и несовершеннолетних вплоть до 14-летнего возраста. В двух документированных нами случаях пострадавшими были киргизы.

Большинство документированных нами эпизодов пыток и недозволенного обращения происходили в отделениях, отделах и управлениях милиции вплоть до областного уровня, а также в РУБОПе и финансовой полиции. Все эти структуры входят в систему МВД.

Нередко случаи недозволенного обращения с задержанными имели место и в Государственной службе национальной безопасности (ГСНБ). 21-летний узбек «Рустам» (настоящее имя не разглашается), в середине июля задержанный сотрудниками госбезопасности в связи с июньскими событиями, рассказывал Хьюман Райтс Вотч, что в течение нескольких дней, пока он содержался в подвале ошского управления, его били почти ежедневно:

Нас били прикладами. Хотели узнать, сколько киргизов мы убили. Узбеков в подвале было человек 50 – 60. Били всех, разные люди. Кто хотел [ – тот и бил]. Иногда на пол клали и раскаленными гвоздями тыкали: они их на плитке грели. С поднятыми руками стоять заставляли и били по спине. У меня спина до сих пор болит.[47]

Этот человек показывал нашим сотрудникам несколько рубцов, оставшихся от горячих гвоздей. По прошествии больше двух месяцев эти рубцы были еще хорошо различимы.[48]

Хьюман Райтс Вотч не документировала аналогичных заявлений о нарушениях в следственных изоляторах, подведомственных Министерству юстиции.

Продолжение пыток в последующий период

Адвокаты и другие наблюдатели отмечали заметное усугубление ситуации с пытками и недозволенным обращением после июньских событий, причем такие нарушения носили обыденный характер и в делах, где фигурировали узбеки, задержанные вне связи с межнациональными столкновениями. Оценивая ситуацию в 2010 г., правозащитник, который четыре года занимался этой проблемой, отмечал:

Июньские события взорвали ситуацию с пытками и полностью развязали руки сотрудникам милиции, ГКНБ. Мы даже слышали о фактах применения пыток со стороны налоговой полиции… Многие уверены, что если пытки совершаются в отношении, например, узбеков, - то это нормально.[49]

С течением времени число задержаний и, соответственно, жалоб на пытки несколько сократилось, однако к концу ноября 2010 г. началась очередная волна в связи с несколькими операциями силовых структур в Оше.[50] Нами были опрошены трое пострадавших и близкие родственники еще нескольких человек, подвергшихся в этот  период пыткам и недозволенному обращению. Все наши собеседники также говорили и о других задержанных, в отношении которых они наблюдали недозволенное обращение. Документированные нами нарушения конца года преимущественно совершались сотрудниками госбезопасности в отличие от более ранних эпизодов, которые большей частью происходили в органах внутренних дел.

Независимо друг от друга несколько пострадавших от пыток аналогичным образом описывали свое пребывание в ГСНБ в конце 2010 г. По словам одного из них – узбека «Шавката» (настоящее имя не разглашается), в начале декабря в Оше его машину остановили сотрудники милиции и без объяснений задержали его и ехавших с ним его знакомых. После примерно часового допроса в ошском городском УВД их передали в местное управление госбезопасности, которое находится через дорогу. Там их поставили в коридоре следственного отдела:

Мне замотали голову курткой, чтобы ничего не видел, и заставили сесть на корточки. Потом начали бить. Били кулаками и ногами, спрашивали о человеке, которого я не знаю. Их несколько человек было. Из-за куртки мне было видно только форменные брюки. Били меня минут пять, потом перерыв и – по новой.

Когда домой вернулся, болело так, что даже свою собственную одежду снять не мог. Два или три дня после этого в кровати провалялся, но в больницу идти слишком страшно было, и жаловаться тоже.[51]

Этого человека отпустили из ГСНБ только после того, как он сказал, что на самом деле он наполовину киргиз.

В другом эпизоде также в начале декабря сотрудники ГСНБ задержали еще одного узбека – «Шерзода» (настоящее имя не разглашается) с друзьями. Он рассказывал, что их посадили в подвал ошского управления. Через пару часов в подвал спустились несколько сотрудников в масках, велели задержанным встать лицом к стене и принялись бить их:

Били нас минут по пять – десять. Потом вопросы задавали. Их интересовало, пользовались ли мы оружием. Потом опять бить начинали. Нас били двое или трое. Они все в масках были. Который вопросы задавал – он не бил. Все это продолжалось часа четыре. Нигде нас не записывали. Когда отпускали, … хотели с нас подписку взять, что жалоб нет. Я не стал подписывать, а друзья мои подписали.[52]

Нашего собеседника отпустили на следующий день благодаря вмешательству знакомого. Впоследствии врач установил у него перелом ребра. На момент интервью через неделю с лишним после этих событий он еще явно испытывал боль.

Аналогичные истории рассказывали Хьюман Райтс Вотч родственники еще трех человек, которых забирали в ГСНБ в ноябре – декабре. Сами освобожденные задержанные от интервью с нами отказались, опасаясь последствий.[53]

Сообщения о пытках и недозволенном обращении в связи с задержаниями по линии госбезопасности Хьюман Райтс Вотч продолжала получать вплоть до мая 2011 г.

Отказ в процессуальных правах

Пытки и недозволенное обращение нередко сопровождались другими нарушениями процессуальных прав, таких как право на адвоката по выбору и на конфиденциальное общение с ним. В ряде случаев сотрудники милиции не исполняли требование закона об оформлении задержания и получение санкции на заключение под стражу в установленные сроки. Такая практика противоречит как Уголовно-процессуальному кодексу, так и обязательствам Кыргызстана по международным договорам о правах человека.[54]

Насильственные исчезновения и содержание в полной изоляции

В ряде эпизодов сотрудники силовых структур забирали людей из дома, не сообщая семье ни о причинах задержания, ни, что еще более важно, о месте доставления задержанных.

Очевидцы рассказывали нам, как в июне и июле группы вооруженных людей в камуфляже, обычно приезжавшие на гражданских машинах, забирали из квартала от одного до пяти человек. Иногда они обещали допросить и отпустить задержанных, но в большинстве случаев вообще ничего не объясняли. В международном праве ситуация, когда человека лишают свободы и не признают впоследствии факт задержания или содержания под стражей, либо отказываются сообщить о местонахождении задержанного, квалифицируется как насильственное исчезновение.

Уголовные дела, связанные с июньскими событиями, формально координируются межведомственной следственной группой при Генеральной прокуратуре КР. На практике, однако, родственники, адвокаты и сотрудники Хьюман Райтс Вотч нередко сталкивались с ситуацией, когда было невозможно выяснить, кто санкционировал или производил арест и, соответственно, какое ведомство отвечает за того или иного задержанного. Должностные лица различных мест содержания под стражей, как правило, отрицали наличие у них человека, о котором справлялись родственники, по меньшей мере – в первые 48 часов после задержания, хотя в действительности этот человек находился в данном учреждении. Это вызывает тем большее беспокойство, что недозволенное обращение чаще всего имеет место в первые 48 часов после ареста, когда следователи (или, чаще, оперативники) пытаются принудить задержанного к признанию или к даче изобличающих показаний на третьих лиц.

Так, после задержания 21-летнего Фаруха Гапирова 16 июня 2010 г. ни в одной из силовых структур не подтверждали наличие у них такого задержанного. Его отец  Равшан Гапиров рассказывает о своих мытарствах:

Я ходил в городское управление [внутренних дел], в областное УВД, в СНБ, по другим отделениям милиции, но нигде не мог найти Фаруха. Везде отвечали одно и то же: что никто к ним Фаруха не доставлял и что они сообщат, если доставят… Сначала  я пошел в городское управление к заместителю начальника. Он вызвал милиционеров и следователя… Через какое-то время они сказали, что такого человека у них нет… Оказывается, что как раз в это время моего сына мучили, пока я с главным жуликом общался.[55]

Фарух Гапиров, который впоследствии был оправдан и освобожден судом, рассказывал Хьюман Райтс Вотч, что после задержания его доставили прямо в городское УВД, где он и подвергался различным пыткам (см. выше).[56]

Если родственникам и адвокатам по прошествии около 48 часов обычно удавалось получить доступ к задержанным в милиции, то когда дело касалось информации о задержанных ГСНБ и контактов с ними, ситуация, по их словам, была намного сложнее. В интервью Хьюман Райтс Вотч «Рустам» утверждал, что ни разу не видел адвоката за все те несколько недель, пока находился под стражей в июле 2010 г. В ГСНБ также отказывались признавать наличие у них такого задержанного: только через два месяца семья получила подтверждение от охранника.[57] Такая ситуация может быть квалифицирована как насильственное исчезновение.

Отказ в получении надлежащей адвокатской помощи

Несколько адвокатов жаловались нам, что не имели возможности общаться с подзащитными в конфиденциальной обстановке. Рассказывает адвокат одного из фигурантов дела об убийстве сотрудника милиции в Базар-Коргоне:

За время следствия мне удалось дважды встретиться с подзащитным, но ни разу – наедине. На одном свидании подзащитный попытался написать что-то на клочке бумаги, но начальник изолятора, который настоял, что будет присутствовать, увидел и попытался забрать записку. Мне все же удалось перед этим порвать ее. Подзащитный давал понять, что его регулярно бьют, но жаловаться он не хочет. Это только осложнило бы его положение.[58]

Адвокат, у которой подзащитного в итоге осудили за убийство 13 июня охранника фабрики, утверждала, что не могла увидеться с ним в течение шести дней.[59]

Еще одной распространенной проблемой было низкое качество работы назначенных адвокатов. В профессиональной среде нам объясняли:

Одна из главных проблем – это использование «карманных адвокатов». Никакому следователю не нужен нормальный адвокат, потому что нормальный адвокат камня на камне от его дела не оставит… Поэтому у каждого следователя есть свой «карманный адвокат». Он присутствует при задержании, на первом допросе… Проблема в том, что карманный адвокат всегда соглашается с обвинением. Он не выдвигает доводов в пользу подзащитного. Он очень пассивен, простой наблюдатель. Просто сидит там и документы подписывает.[60]

Нам также приводили несколько случаев, когда «карманные адвокаты» не обращались с жалобами на пытки в начальный период следствия. К тому времени когда семья нанимала своего адвоката, у потерпевшего уже исчезали следы пыток, и получить медицинское заключение было невозможно.[61]