II . Семейное насилие, изнасилования и притеснения

Насилие и издевательства в семье

Дом – это не единственное место, где я не чувствую себя в безопасности, как раз там мне все время и угрожает опасность.[10]

Уровень семейного насилия в отношении женщин и девочек остается в Кыргызстане традиционно высоким. [11] Исследования НПО «Лабрис», особенно опрос 2006 – 2007 гг., показывают, что многие лесбиянки и трансгендерные мужчины впервые сталкиваются с насилием еще детьми в родительском доме. В юношеском возрасте нежелание девушки следовать стереотипам сексуального поведения и «женственности» становится уже определяющим фактором тех издевательств, которые ее ожидают. Как отмечает адвокат из НПО «Лабрис» Нурбек: «Большинство наших дел связаны с семейным насилием». [12] По мере взросления перед лесбиянками и трансгендерными мужчинами встает вопрос о необходимости вступления в брак, после чего они становятся объектом насилия, слишком часто сопровождающего семейную жизнь в Кыргызстане, тем более если у мужа возникают вопросы относительно сексуальной ориентации жены. [13]

«Не смей вести себя как мужчина»: побои

25-летний трансгендер Нурбек был жестоко избит в 2004 г., когда его исключили из университета за «ненормальную сексуальную ориентацию» [14] : «Отец пришел домой, отвел меня в комнату и стал бить. Сначала стулом бил, потом скалкой, потом скалка сломалась. Тогда кулаки в ход пошли. Потом еще ногами попинал от души. В общем, пока не выдохся. На следующий день – та же история. После обеда опять бить стал… Чем под руку попадет, что подвернется». [15] Врачи обнаружили у Нурбека сотрясение мозга, переломы ребер, черепно-мозговую травму. В милицию о случившемся он сообщать не стал.

Примерно 30-летние лесбиянки Гульзат и Керес живут вместе. Семья Керес крайне неодобрительно относится к их отношениям. Как-то вечером в 2006 г. ее родственники заявились на квартиру этой пары. Гульзат рассказывает:

У Керес мать – женщина властная… Она просто зашла к нам в комнату со словами: «Ты была у нас дома, почему мне нельзя войти к тебе?» Потом своим блокнотом Керес три раза по голове ударила. Та стояла, как каменная, даже не шелохнулась, когда мать ее била. Вся ее семья в квартиру набилась. Брат на кровати стоял, прямо в ботинках… У меня от того дня до сих пор шрамы.[16]

Аскар рассказывает, как отец поручил его брату следить, чтобы он был «хорошей дочерью». Когда Аскар изменил внешность на мужскую, отношение ухудшилось:

Когда я еще маленький был, [брат] обычно палкой меня дубасил. А когда подрос – руками стал. Потом, когда у меня внешность вдруг поменялась, пустил в ход кулаки. Смешно просто думать, что он говорил: «Ты не мужчина, так что не смей вести себя как мужчина». И при этом все время относился ко мне, обращался со мной как с парнем. Ну, то есть, бил меня, учил, как мальчишек учат… Если он думал, что мне нельзя было быть мальчиком, что я девочка, тогда почему он не относился ко мне как к девочке?

Как-то мы с ним особенно сильно подрались, часа два, наверное. Это такое было, такое, что я даже не знаю, как сказать, так много всякого было. Самое унизительно было то, что я не мог из комнаты выйти, кровь смыть: не выпускали меня.[17]

Аскар также не сообщал о насилии в милицию.

Некоторые наши собеседники рассказывают об угрозах физической расправы. Брат 23-летней лесбиянки Джазгуль неодобрительно относится к ее друзьям: «Если хоть раз еще с этой бандой увижу – я за себя не отвечаю!» [18] 46-летней лесбиянке Шойре угрожал муж ее подруги, говоря, что убьет сначала обеих женщин, потом себя. [19] По словам Гульзат, «мать и брат Керес обещали прибить меня, если еще раз нас вместе увидят. Дядя ее обещал киллера для меня нанять». [20]

«Эти ежедневные унижения»: издевательства

Как говорит Нурбек: «Насилие не ограничивается рукоприкладством. Здесь еще и психологическое давление – эти ежедневные унижения». [21] Родственники Нурбека постоянно твердили ему, что он ненормальный, наркоман, что лучше бы ему сдохнуть. Он трижды пытался покончить с собой.

Аскару из-за тяжелой депрессии и неоднократных попыток самоубийства потребовалась помощь психиатра:

[Брат] все говорил: «Ты больная, так что мы тебе даже слова не скажем. Ты у нас со сдвигом, больной ребенок». Больной, больной – столько лет я слышал от него, что я в семье – паршивая овца, что я, как он говорил, маленький кусок дерьма, такой маленький и такой вонючий. Он говорил: «Ты в этом доме кто? Само твое существование всем на нервы действует. Лучше бы тебе совсем не родиться».[22]

Последствия издевательств сказываются на всех сторонах жизни: на продолжении образования, отношении к карьере, здоровью. Когда семья Александры обнаружила, что она лесбиянка, ее выгнали из дома: «Устроилась официанткой, учебу бросила и просто все деньги пропивала. В ужасном состоянии была». [23]

«Чтобы я, как он говорит, не сбежала»: ограничение свободы передвижения

Чтобы изолировать женщин своей семьи или тех, кто таковыми считается, и обеспечить контроль за их передвижениями, родственники ограничивают их свободу. В Кыргызстане это обычная практика. [24] В результате лесбиянки и трансгендерные мужчины могут быть лишены возможности уйти из дома, где они подвергаются издевательствам и унижениям. Наши собеседники называют такие методы, как создание финансовой зависимости, установление своего рода «комендантского часа», строгая регламентация перемещений внутри и вне дома, изоляция от сочувствующих членов семьи и друзей. В некоторых случаях сбежавших из дома женщин принудительно возвращают обратно.

Родители Керес, ворвавшиеся в квартиру, где та жила вместе с Гульзат, заставили ее вернуться с ними домой. Гульзат рассказывает: «Я боюсь выходить из дома или из офиса. Каждый раз, когда на улицу выхожу – в пот кидает. Не помню уже, когда я в парке или на центральной площади была». [25]

За передвижениями Нурбека следила вся его семья. Дядя, встретив на улице, отправлял его домой, родственники выискивали в записных книжках телефоны друзей и предупреждали их о нежелательности дальнейших контактов:

[Отец] по лицу ударить норовит… Специально чтобы следы остались, чтобы, как он говорит, я не сбежала. Если бы он просто побил, скажем, руку или ногу мне сломал, я бы все равно легко ушел. А как я таком виде появлюсь? Он знает, что это меня держит, поэтому и поступает так…

Меня все время контролировали. Каждый раз, чтобы в город выбраться, приходилось тысячи уловок придумывать… Еще финансово контролировали. Например [сестра] за меня зарплату получала, расписывалась, чтобы у меня меньше поводов было в город выходить.[26]

Нехватка в Кыргызстане убежищ для пострадавших от насилия женщин сказывается и на лесбиянках, бисексуальных женщинах и трансгендерных мужчинах. Они также страдают от отсутствия служб, ориентированных специфически на них. [27] Службы кризисной помощи женщинам, как правило, исходят из того, что все их клиенты являются гетеросексуальными и пострадали от рук мужей, в то время как в случае с лесбиянками и трансгендерными мужчинами субъектами нарушений часто выступают другие члены семьи. Трансгендеры могут оказаться неудобными гостями в женских убежищах, поскольку позиционируют себя как мужчин. С другой стороны, признание себя «женщиной» ради получения доступа к помощи может быть отречением от собственной идентичности, что вполне равнозначно тому самому давлению, от которого человек ищет спасения. [28] К тому же при оказании помощи пострадавшим по мотивам сексуальной ориентации или гендерной идентичности важно, чтобы соответствующие службы учитывали эту специфику при разработке краткосрочной и долгосрочной стратегии поддержки.

«Потому что она в возрасте, не замужем и без детей»: принуждение к вступлению в брак

Джазгуль рассказывает:

Разговоры о свадьбе начались, когда мне исполнилось 20. Дядя и брат стали говорить: «В старых девах останешься, надо замуж выходить». Мама тоже просит о свадьбе подумать: «Подумай, что люди скажут. Мне внуки нужны. Скоро тебе 25 будет, потом 27, потом 30 – никто тебя тогда замуж не возьмет».[29]

В Кыргызстане родители во многих случаях подталкивают дочерей к вступлению в гетеросексуальный брак. Последний может восприниматься ими как средство скрыть «постыдный гомосексуализм» или избежать связанной с оглаской стигматизации. Эльмира рассказывает:

Меня мать всю жизнь била постоянно. Сильнее всего – когда я сказала, что не хочу выходить замуж за того, кто мне назначен… Мне очень больно было от такого ее отношения, ее интересовала только сама свадьба. Она говорила: «Ну сделай свадьбу ради нас. Потом хоть на следующий день разводись, возвращайся домой или что хочешь делай, только нам надо тебя замуж выдать». Я ее спрашивала: «А счастье мое тебя совсем не интересует?» А мать в ответ только била.

После того как Эльмира нашла свою лесбийскую любовь: «Я никого до этого так не любила», - мать в очередной раз жестоко избила ее, и она ушла из дома:

Мать предупреждала: «Мы тебя найдем, под замок посадим. Ты что, совсем голову потеряла?» Перед уходом я сказала семье, что никогда не выйду замуж, что сыта мужчинами по горло… Но если я останусь в семье, они никогда не позволят мне жить своей жизнью. Я хочу жить отдельно от них… Разговаривала я с сестрами по телефону, они говорят: «Если с матерью что случится [из-за публичного позора] – тебе не жить!» Сестры не одобряют, что я девочку люблю. Они говорят: «[Лесбиянки] не люди… Мама права: тебя нужно под замок посадить, у тебя с головой не все порядке».[30]

Сотрудники Хьюман Райтс Вотч беседовали с Эльмирой в бишкекском убежище НПО «Лабрис», где она, отвергнутая семьей, жила уже несколько недель. Через некоторое время после этого убежище было закрыто из-за отсутствия средств. [31]

Во многих семьях принято считать, что гомосексуальность можно «вылечить» гетеросексуальными отношениями. Аскар рассказывает:

Отец все время давил на мать, говорил: «Она ненормальная, это твоя вина». … Сначала я врал им. Говорил матери: «Я еще не готова к замужеству, мама. Давай об этом позже подумаем. Я сейчас о своей карьере думаю». … Она все сильнее давить стала, говорила: «Отец очень зол на тебя, и брат тоже».[32]

В Кыргызстане многим женщинам угрожает принудительный или ранний брак. В одном из интервью нам так и сказали: «Родители, которые подозревают что-то, пытаются пораньше девочек замуж выдавать». [33] По словам Нурбека: «Пару дней назад я узнал, что они ищут, за кого бы меня выдать, чтобы я забыл все [о том, что он трансгендер]…, и все наладится… Очень возможно, что они попытаются это по секрету от меня сделать. Знаете, у нас согласия девушки не требуется». [34]

Изнасилование как способ наказания или «излечения»

24-летняя лесбиянка Турсунай была изнасилована на квартире у подруги в 2004 г.:

Через некоторое время подруга внезапно исчезла, и парни стали приставать ко мне. Я хотела уйти, но дверь была заперта. Изо всех сил пыталась вырваться, но они сильнее были. Потом умолять их стала не делать этого. Говорила, что у меня никогда с мужчиной не было. Плакала. Ничего не помогло.

Потом выяснилось, что подруга, которая меня пригласила, пожаловалась им, что я лесбиянка. Они обещали, что помогут меня «вылечить». Поэтому-то она и ушла и дверь заперла тоже.

После этого … у меня нервный срыв был. С работы ушла, перестала с друзьями тусоваться. Целыми днями дома валялась… Теперь все в прошлом. Единственное, обычно я не хочу вспоминать об этом или даже говорить на эту тему.[35]

По данным НПО «Лабрис», сексуальным посягательствам подвергались 23% респондентов, или почти каждый четвертый. [36] При этом не исключено, что даже эта цифра не отражает реального положения дел, учитывая связываемые с такими посягательствами постыдность и страх. Наши собеседники говорят, что нередко мотивом изнасилования становится месть непокорной женщине или стремление обеспечить ее подчинение традиционным стереотипам поведения:

Вспоминает 20-летняя Дамира:

В 2002 году у меня подруга была из очень строгой семьи. Мы от всех наши отношения скрывали, но кто-то все же сказал ее братьям: «Не позволяй сестре болтаться с этой лесбиянкой». Как-то раз пошли мы пройтись. Ее братья подошли, велели ей домой идти, а меня за угол завели «поговорить». И там попугали сначала, потом двое меня изнасиловали. Сказали: «Это тебе за то, что ты такая, за то, что с сестрой нашей тусуешься». Там место людное было, но я боялась на помощь позвать. Никто бы не помог, потому что эти парни крутые были, все их боялись. Рассказала подруге, а что она может сделать? Оказалось, они ее тоже побили.

В тот момент у меня с родителями здорово разладилось. Мама время от времени говорила: «Хоть бы тебя поимели, может, тогда поймешь». Так что им я ничего не сказала. Братья подруги моей потом еще ко мне подходили, требовали, чтобы я им давала. Пока мы не переехали, мне прятаться приходилось, чтобы еще раз не изнасиловали.

После этого случая у меня по женской части проблемы были, но я к врачу не ходила. Через год пришлось в больницу лечь. Оказалось – инфекция мочеполовых путей.

Еще до этого Дамира подверглась изнасилованию в 12-летнем возрасте: «Мне нравилась девочка, которая по соседству жила, и я часто вечерами к ней ходила. Как-то поймали меня несколько пьяных парней, избили, изнасиловали. Маме или кому-то еще я ничего не сказала, боялась – не поймут, потому что родители против были, чтобы я вечерами гуляла… После этих случаев иногда у меня чувство такое, будто с ума схожу. С людьми не могу нормально общаться. С родителями ругаюсь и с подругой тоже. Я реально никому не говорю. Ни подруга, ни родители не знают». [37]

Во время беспорядков, сопровождавших «тюльпановую революцию» в марте 2005 г., Гульзат была изнасиловала двумя мужчинами в присутствии еще троих: «Меня били кулаками по голове, ругались все время. Сильно избили, потом взяли, что хотели. За мужчину меня приняли, поэтому, наверное, так сильно и били. Других девчонок никого не били… Я в мужской одежде была. Может быть, если бы они с самого начала поняли, что я женщина, тогда не били так сильно». [38]

Насилие травмирует, особенно в отсутствие адекватной психологической поддержки. Дамира после второго изнасилования оставила учебу и не смогла работать. По словам сотрудника НПО «Лабрис»: «Она ночами шатается по улицам, почти всегда пьяная. Похоже, крест на себе поставила. Отчаялась совсем». [39]

Публичные посягательства и оскорбления

В ходе опроса, проведенного в 2004 г. двумя голландскими организациями, 65% респондентов заявили, что из-за своей сексуальной ориентации они подвергаются физическим или сексуальным посягательствам (всего было опрошено 43 ЛГБТ, из них 33 идентифицировали себя как мужчины, 10 – как женщины). Практически каждому респонденту было известно о случаях притеснений, оскорблений или посягательств. [40]

В Кыргызстане женщины в городах нередко сталкиваются с притеснениями со стороны мужчин, мотивы которых не всегда очевидны. Лесбиянка рассказывает об одном таком случае: «Поздно вечером я с подругами была, две девушки, не перепутаешь. На мне шерстяной жакет был. К нам подошли двое парней, заговорили с ними. Сначала я подумала, что это их знакомые. Вдруг один ко мне подходит и по плечу бьет, потом еще раз – в грудь. Говорит: «Я тебя знаю, сука». … Убежали, я с синяками осталась здоровенными». [41] Она предполагает, что мужчины намеревались пофлиртовать, однако затем обратили внимание на ее «мужские манеры», что и вызвало агрессию со стороны одного из них.

Другие рассказывают о более «безобидных» случаях. Так, описывается следующая ситуация: «На улице люди все время смеются надо мной. Спрашивают, типа: 'Что у тебя между ног?' Или на рынок когда хожу, мужики норовят за грудь лапнуть, проверить, что там на самом деле». [42]

Несоответствие гендерным стереотипам привлекает внимание окружающих, что может быть чревато опасностью. Говорит женщина с короткой стрижкой: «Когда меня видят те, кто по-кыргызски говорит, спрашивают, я кыз или бала. Тут же начинается обсуждение моего пола… Пялятся, пытаются определить. Иногда что-нибудь нехорошее скажут, иногда просто спросят, кто ты или что». [43] Одна из лесбиянок: «Как-то раз эти мужики на улице меня за гея приняли, побить хотели. Я не знала, что лучше: сказать, что да, или что нет – я лесбиянка. Ну, я и побежала. Они - за мной, я только-только успела внутрь заскочить [в квартиру], они еще несколько часов потом в дверь колотили». [44]

По словам Джазгуль, назойливые приставания не дают ей нормально жить: «Последние три года я под постоянным стрессом живу. Не хочу из дома выходить, на людей смотреть. Общественным транспортом ездить не хочу. Я устала от постоянных вопросов о том, кто я: парень или девушка. Совсем закрылась, в себя ушла». [45]